часть 52

серия 128

«Вы подарили ей фирму! Вы разорили нас! А теперь еще и осмеливаетесь ее защищать?!» - еще немного, и Даниэль бы снова сорвался на крик. Но нет... Сорвался не Даниэль – сорвался Армандо: сидеть и молчать в ответ этому обвиняющему презрительному голосу было слишком тяжело. Куда легче было вскочив с места, нависнув черной птицей над ненавистным человеком, хоть немного, но облегчить душу в этом яростном, отчаянном вопле:

«Закрой свой поганый рот! Ты меня достал! Ты слышал мои слова?! Нам рано осуждать Бетти!!! Кретин!!!»

Шок.

Кроме Марио, попытавшегося удержать друга, чтобы он не наделал глупостей, никто больше не мог ни остановить ярость Армандо, ни сказать ему что-либо. Наверно, отвращение к нему оказалось сильнее родительских чувств, так что ни Роберто, прикрывший смятенное стыдом за поведение сына лицо ладонью, ни Маргарита, в молчаливом оцепенении изумленно взиравшая на весьма далекого от ее представлений о сыне, практически чужого человека, так и не смогли выдавить из себя ни слова ни поддержки, ни осуждения – ни даже просто причастности к нему, так и оставшись сидеть каменными изваяниями окаменелой в своей непогрешимости добродетели.

Впрочем, от рвущегося яростью голоса Армандо еле заметно вздрогнула Марсела – но даже этот крик не был способен сейчас проникнуть сквозь стену того безграничного отчаяния, которое, казалось, поглотило без остатка ее душу. И она снова застыла, далекая от всего, что сейчас происходило в этом зале...

«Что это?» - поднявшись с места и отвернувшись от Армандо к Роберто, Даниэль презрительным жестом указал на мечущегося в отчаянии врага. Нет, теперь он был для него не врагом, не противником, не соперником – теперь он видел в Армандо только жалкого, никому не нужного клоуна, которого по какой-то нелепой случайности, или чьей-то оплошности, все еще пускали на совещания для серьезных людей, и которого он был вынужден терпеть, с условием, что тот будет молчать. Но терпеть его разговоры?!

Нет, на это Даниэль не мог согласиться ни под каким видом! Поэтому, отвернувшись, чтобы не видеть его ненавистного, а сейчас еще и жалкого после бессонной буйной ночи, лица, все свое внимание Даниэль обратил на Роберто. Возможно, забыв на какое-то время, что этот «клоун» - сын того, к кому он сейчас аппелировал. А возможно, и помня это, как и то, что для Роберто сын – всего лишь неудачно вложенный капитал, не принесший никакой ощутимой прибыли сейчас – и вряд ли способный на это в будущем...

И теперь, ни на минуту не задумавшись, не ведая сомнений, он продолжал: «Да от него же разит спиртным!» Все так же не глядя ни на кого, на эти слова неожиданно отозвалась Марсела: «Он явился в той же одежде, что был вчера!» И не было ничего, кроме яда, в резком звуке ее вдруг обретшего силу голоса...

Армандо растерялся - он не ждал нападения со стороны Марселы. И, кроме того, собственное поведение вдруг показалось ему достаточно нелепым: о чем он думал, являясь на Совет насквозь пропитанным ароматами вечера, проведенного в достойном лучшего применения упорном стремлении напиться до полного забвения, и ночи в такси, которую он даже сейчас уже практически не мог вспомнить – да еще и в костюме, хранившем все следы его многочасовой героической работы по уничтожению своего «я»? Обрушившееся на него понимание, что именно видят сейчас перед собой члены Совета, разом погасило тот внутренний огонь, который вызвал недавнюю вспышку ярости – и Армандо смущенно опустил глаза, в мгновение ока стушевавшись и обретя черты именно той жалкости, которую так фанатично пытался разглядеть в нем Даниэль: «Ну и что...». Он и сам понял всю нелепость этой короткой фразы...

И тут, наконец, очнулся Роберто. Наконец-то он мог в полной мере сыграть свою обычную роль: поставить сына на раз и навсегда отведенное ему теперь место! Эта роль удавалась ему лучше всего – может, поэтому он и играл ее с таким непоколебимым усердием? «Прекрати оправдываться, Армандо! Я запрещаю тебе открывать рот на этом собрании! Прояви, наконец, хоть какое-то уважение! Да как ты осмелился явиться сюда в таком виде – да еще и нести всякую ахинею?! Я тебя не понимаю!!!» Не глядя на опустившегося на место, под гневными словами и взглядами отца, напряженного до предела – но предельно же спокойного теперь Армандо, Даниэль добавил для красочности момента – и чтобы окончательно повергнуть в пыль ненавистного соперника: «Ну, пьяные никогда себя не контролируют! Да он сам не знает, что говорит! Годен только на то, чтобы разбазаривать чужие деньги!»

«Довольно!!! Хватит!!!» - полуистерический вскрик Маргариты внезапно разрушил гнетущую презрительную тишину, сопровождавшую неприкрытое глумление над побежденным... Неужели мать, наконец, вспомнила, кем приходился ей тот, на костях которого было позволено танцевать всем, кому не лень? Но Даниэль уже не слышал ее... К чему? Не может же она на самом деле защищать этого негодяя, по какой-то нелепой ошибке судьбы приходившегося ей сыном...

«Я собирался вложить прибыль от продаж наших коллекций в один чрезвычайно прибыльный проект – а он лишил меня не только будущих денег – но даже того состояния, что завещали мне родители!!!» Марсела напряглась – глаза все так же чернели непримиримостью – но выступление Даниэля даже ей показалось чрезвычайно несвоевременным – или же, наоборот, чересчур запоздавшим: ведь все это они уже столько обсуждали, что ворошить все снова здорова... У кого есть на это время и терпение?

«Я верну тебе все, Даниэль, до последнего цента! Даю слово!» - как бы ни ненавидел Армандо Даниэля, но обворовывать того он все же не считал для себя приемлимым... И поэтому он снова и снова был готов клясться ему, Марселе. родителям – да всему свету, что вернет, отдаст, восстановит утраченное по его вине состояние... зная, что никто ему не верит... зная, что ничто больше не способно восстановить потерянное уважение... зная, что, возможно, кроме Марио, его ненавидят все, кто хоть сколько-нибудь дорог ему... клясться снова и снова... потому что только эта клятва еще привязывала его к давно уже бессмысленной теперь его жизни...

И ответ Даниэля на его обещание лишь подтверждал его мысли – презрительно-усталый ответ ненавидящего человека: «Доколе мы будем вынуждены терпеть этого алкоголика?» «Я тебя предупредил! Больше ни слова на этом собрании!!! Это тебе не балаган, понял?!» - врезавшийся как всегда вовремя отец, несомненно, был послан сыну в качестве каменной глыбы, способной навеки замуровать под собой любой, даже самый маленький, лучик надежды на возможность снова начать жить, что-то исправить, как-то оправдаться – да просто почувствовать себя сыном... Нет, если в чем-то отказано – не стоит надеяться это отыскать.

А Армандо было отказано иметь любящего отца... Чуть сжавшая губы, побелевшая как снег, Марсела все еще смотрела прямо перед собой – держалась из последних сил... Как бы ни была велика вина любимого человека, но смотреть, как его растаптывает собственный отец... И все же она молчала... «Да меня раздражает даже его молчание!» - странно спокойные глаза Армандо встретились с бешеным взглядом прячущихся за темными стеклами очков глаз Даниэля. У всего есть предел – и теперь, после испитой им чаши презрительного холода, вылитой на него собственным отцом, защитная броня равнодушной вежливости, плотным облаком окутавшая его, сделала его неуязвимым для всех дальнейших оскорблений... во всяком случае, на первый, весьма поверхностный, взгляд...

«Он разорил нас – а теперь еще и защищает эту мошенницу! Я больше не намерен терпеть его присутствие!!!» Если Даниэль рассчитывал, что Роберто прямо сейчас выгонит Армандо, как нашкодившего мальчишку, из зала – и запретит ему присутствовать на дальнейших собраниях – то он явно просчитался. До такой крайности в отношении своего сына все же не решился дойти его отец (да, несмотря ни на что, Роберто все же оставался отцом... храни нас, Господи, от таких отцов!), а президент компании никак не мог выгнать с собрания акционеров обладателя самого большого пакета акций этой компании...

Поэтому, ограничившись сакраментальным «Давайте продолжим завтра», Роберто быстро и решительно перевел тему: «Мы должны поискать иные пути для спасения нашей фирмы. Меня очень настораживает поведение этой женщины, так что увидимся завтра – и обсудим ваши предложения...» «Нечего тут обсуждать!» - то, что Роберто не обратил должного внимания на его недовольство и не лишил Армандо права присутствовать на всех последующих заседаниях, до такой степени вывело из себя Даниэля, что он был готов окончательно утратить способность рассуждать здраво – ни дать ни взять, обиженный несправедливостью учителя ребенок – «Мы же уже потеряли фирму!» Строгий взгляд Роберто обратился теперь на него:

«Мы найдем выход из этого кошмара, Даниэль!» Припечатав свои слова негромким хлопком по столу, Роберто поднялся, и, бросив всем краткие слова прощания, стремительно покинул было зал заседаний... негромкий голос жены заставил его замереть в нескольких шагах от вожделенного выхода:

«Роберто, я останусь... поговорю с сыном...» Несомненно, решение поговорить с Армандо далось Маргарите очень нелегко... Когда она в последний раз говорила с ним? Перед его свадьбой, когда не видела и не слышала его боли, не разгадала его отчаянной веселости от предстоящей свадьбы? Не поняла его ответов невпопад, его равнодушия к невесте, не почувствовала горечи его взглядов? Да полно, говорила ли она когда-нибудь с ним, с Армандо – а не с придуманным ее воображением идеальным манекеном?...

И сможет ли она сделать это сейчас? Сейчас, когда ее сын был дальше от нее, чем когда бы то ни было раньше – так далеко, что казался ей совсем чужим, незнакомым человеком... Впрочем, благословенны матери, сыновья которых, полюбив, становятся к ним ближе, ибо знают, что их избранницы – станут избранницами матерей... и низкий им поклон за почти нечеловеческую мудрость и щедрость сердца...

Маргарите было далеко до такой мудрости. Еще дальше – до щедрости сердца и безусловной преданности сыну... Но она все же оставалась матерью – а значит, не могла не попытаться если не понять, то хотя бы принять этого незнакомого ей Армандо... Его отцу подобные мотивы и вовсе были неведомы. Поэтому, на секунду замешкавшись и бросив: «Молодец! Я бы и рад – но не в состоянии! Всего хорошего!» - скрылся за дверью. Что же, честность – тоже совсем не мало для человека...

Проводив его глазами, Даниэль повернулся к излюбленной мишени: «Ну-с, что дальше? Выпьем?» На секунду прикрыв глаза, Армандо одним движением безмолвно поднялся с кресла: заседание закончилось, и выносить колкости и презрение со стороны кого бы то ни было необходимости больше не было. Однако исчезновение из под его удара «мальчика для битья» явно не входило пока в планы новоявленного палача: «Ты куда?»

Резкий, как удар бича, голос бил, похоже, по нервам всех без исключения присутствующих – кроме самого Армандо. Но Даниэль, начав, остановиться был просто не в состоянии: «Собирать пожитки? Ты больше не президент этой фирмы!» Остановившись в открытых дверях офиса президента, выпрямившись и расправив плечи, развернувшись всем телом, Армандо взглянул ему прямо в глаза: «По уставу, Валенсия,» - голос неожиданно наполнился былой страстностью– тем большую силу обретали бесстрастные слова, тем большей выразительностью были наполнены лаконичные жесты – «этот кабинет остается за мной, пока вы не выбрали нового, постоянного, президента! Пока мой отец не сложил с себя полномочия!

А если ты об этом забыл – пойди и перечитай устав!» Замерев, за ним молча наблюдали все присутствующие, кажется, впервые с того злополучного совета вспомнившие, каким был когда-то Армандо Мендоса. Сейчас в нем не было ничего от ставшего уже привычным какого-то почти постоянного его стремления стушеваться, стать просто молчаливым присутствующим, рядовым членом совета акционеров.

Сейчас это снова был сильный, убежденный в своих словах и действиях, решительный и страстный Армандо, которого они так хорошо знали – и так старательно пытались сломать все это время... Замерли даже адвокаты – кажется, только сейчас они, никонец, поняли, что этот человек совсем не случайно, совсем не по какому-то недоразумению, был президентом этой компании... Кажется, этот столь неожиданно возникший из небытия Армандо произвел впечатление и на Даниэля... Нет, уступить поле боя, отпустить Армандо, не ответив, он не мог – но в голосе больше не осталось и следа недавнего презрения.

Что же, с сильным противником и победа вдвойне достойнее и слаще. «Армандо!» - он поднял освобожденные от темных очков глаза и в упор взглянул на визави – «Самураи и за меньшее делали себе харакири!» Собиравшийся уже скрыться в кабинете Армандо на миг, всего лишь на один миг повернул к нему голову. Всего один взгляд, лишь на секунду исказившиеся черты лица – и все презрение Даниэля, все его оскорбительные слова, все его глумление было повержено в прах этим одним лишь выразительным взглядом, одной гримасой, так ясно сказавшей Даниэлю все то, что он никогда бы не хотел о себе знать.

Этот один миг поставил жирную точку в их сегодняшнем яростном противостоянии – и проигравшим оказался именно он, мнивший себя отныне и навсегда только победителем! Вот также год назад он проиграл Армандо битву за президентское кресло. Но тогда... тогда Армандо и он были еще на равных. А сейчас? После всего, что произошло? Как мог он проиграть? Это было непонятно – и оттого еще более непереносимо! Но ни ответить, ни предпринять что-либо он просто не успел, ибо Армандо не стал дожидаться его реакции, и просто скрылся в кабинете, унеся с собой этой едва ощутимый ореол победителя... Попытаться отыграться Даниэлю пришлось на Марио, который, проводив внимательным взглядом друга, немедленно поднялся и прошел в направлении президентского офиса: «Ну что ж...»

«Сообщник негодяя!» - бессильная злоба никак не могла сойти за достойный ответ. Даниэль и сам это отчетливо понимал – просто он не был сейчас в состоянии промолчать и не предпринять что-либо. Но Марио Даниэль был вообще глубоко безразличен. А уж его мнение о собственной персоне – тем более. Поэтому ответом на этот столь же бессмысленный, сколь и банальный, выпад было ледяное молчание Марио, взгляд его жестких, непроницаемых глаз – и стук нарочито громко захлопнувшихся перед носом Даниэля дверей офиса президента. Двойное поражение – и от кого?!

От тех, кто должен был бы лежать перед ним в пыли! Нет, пронеслось в голове у опешившего перед таким поворотом судьбы, недавнего минутного триумфатора, жизнь – все же удивительно несправедливая штука! Но предпринимать что-то еще было категорически поздно. И, спрятав вновь за темными стеклами очков налитые горечью поражения глаза, он повернулся к Маргарите: пусть она звонит, если что-то будет нужно... Заручившись ее обещанием и попрощавшись со всеми он покинул зал... Не задержавшись ни на секунду, его примеру последовали и адвокаты. А Маргарита... она пыталась набраться сил и мужества, чтобы впервые посмотреть в глаза столь долго отгоняемой от себя реальности... в глаза своего сына...

Мертвящая тишина опустевшего зала заседаний внезапно оказалась взорванной настороженной трелью телефонного звонка. Марсела машинально протянула руку – звонил ее мобильник. Так же машинально прозвучали дежурные «Ола! Кто это?»

Он устало опустился в кресло. Теперь, в привычном одиночестве президентского офиса, от его недавней бравады не осталось и следа – словно те короткие мгновенья его поединка с Даниэлем, увенчавшиеся полной победой над ненавистным врагом, выпили до конца то немногое, что еще оставалось от его силы, от его гордости, от его желания жить... Вошедший вслед за ним Марио пристально смотрел на вновь угасшего друга:

«Армандо, что происходит? Ну посмотри на себя, посмотри на свое состояние!» На мгновение Армандо непонимающе поднял на него неподвижный взгляд – но тут же опустил его вниз, словно в первый раз разглядев мятый, дурно пахнущий костюм, несвежую рубашку – да и всего себя, столь непохожего на того, прежнего, элегантного, светящегося уверенностью в своих силах – и в своем будущем... Сейчас ничто в нем больше не напоминало этого мужчину. Да и помнил ли он себя таким? «Какое состояние? Ты о чем? Просто я не захотел возвращаться домой... слишком рано.» «Ни рано, ни поздно – ты же вообще не ночевал дома!» - из всех сил стараясь не вспылить, Марио все же не смог сдержать сарказма.

Как можно было опуститься до такой степени, даже при всех на свете неприятностях – для него оставалось абсолютно неразрешимой загадкой. «Ну и где же ты пропадал?» Если б еще Армандо мог это вспомнить...

Но эта часть прошлой ночи оставалась полностью скрытой от него завесой благословенного забвения. Он потерянно откинулся на кресле, поискал ответ в идеальной белизне потолка – и не найдя его, пожал плечами с неизбывным спокойствием древних философов среди толпы страждущих знаний учеников: «Так... Катался на такси...» Сказать, что катание на такси способно облагородить банальное желание скрыться от проблем под сенью блаженного забвения с помощью парочки-другой бутылок виски – никак нельзя. Особенно в глазах того, кто знает тебя столь долго и столь хорошо... или думает, что знает.

Поэтому в первый момент Марио не поверил собственным ушам: подобный ответ он не рассчитывал услышать даже в самых черных своих снах. «На такси?!!!» «На такси?! А как же машина?» - окаменелое безразличие разлетелось на тысячи мелких осколков. Потрясенная, но изо всех старающаяся держаться Марсела напряженно вслушивалась в слова охваченной благородным чувством непреодолимого любопытства подруги. Прозвучавшие слова заставили встрепенуться и Маргариту, отринув на время в сторону горестные мысли о сыне: «Кто это?» И тут же разочарованно отвернулась в сторону, снова с головой погрузившись в свои страдания, едва услышав нейтральное «Приятельница» из уст не желавшей терять время на пространные разъяснения Марселы. «А где же он был? В баре?» - каждая мелочь, услышанная ею от Моники Агудело, заставляла все сильнее биться ее сердце. Чувствовать себя причастной его жизни, быть с ним даже без его ведома... только в этом была ее жизнь – и ее несчастье.

Маргарита уже не спускала с нее глаз, наконец-то сообразив, о ком только и могла разговаривать в такой тяжелый момент Марсела, не испытывая желания бросить трубку, а наоборот, прижимая ее с такой силой, словно только в ней и было сейчас сосредоточено все, что может быть важного в жизни. «Армандо?» - спросила его мать. Так, на всякий случай, чтобы быть совсем уверенной. Каким чудом Марсела услышала ее вопрос? Но она услышала его и кивнула: он. И снова вжалась в звуки голоса, доносившиеся из телефона: «Моника... с кем был Армандо?»

Страх... и надежда... Если он был не один – значит, она ему совсем не нужна... Но если он не один – то ему не так уж важна и Беатрис?... И тогда... Маргарита не менее напряженно ждала ответа. В ее голове мелькали те же мысли... Ответ заставил ее разочарованно отвернуться. «Один? С барменом?» - рука девушки лишь крепче сжала трубку.

Все оказалось гораздо хуже, чем она даже могла себе представить. Он просто рушил, разбивал навзничь себя и всю свою жизнь... И снова боль – ведь все вокруг, даже Моника, считают, что Армандо безумствует из-за нее. Ах, если б это было так... «Да, мы с ним расстались...» - слова вылетали сами собой, легкие, равнодушные – и только глаза прятали эту непереносимую боль потери, она даже опустила их, словно боялась, что и по телефону подруга сможет прочесть правду... «Нет-нет, не стоит меня жалеть! У меня все в порядке.» - какое счастье, что в мире существуют телефоны, позволяющие спасти себя хотя бы от любопытствующих глаз и унизительного сочувствия... Не помогло. Рассказать Марселе, что было в баре – это было совсем не так интересно, как заставить ее поделиться интимными подробностями их с Армандо разрыва. И оборвать разговор на этом именно месте... О, это было непростительно! Моника могла бы скончаться от разрыва любопытства и желания сплясать на костях подруги.

Но Марселе было все равно. Все, что было важного, она уже узнала. А потворствовать желанию сеньориты стать разносчицей свежей сплетни никак не входило в ее планы. Поэтому, нимало не смущаясь своей, несомненно, невероятной жестокости, Марсела быстро и решительно оборвала разговор: ей сейчас совершенно некогда обсуждать этот вопрос! И спасибо, что та позвонила и все рассказала! И нет, она не собирается возвращаться к Армандо! Спасибо и пока!

Маргарита разочарованно отвела в сторону погрустневшие глаза: надежда, что Марсела переломит себя и постарается вернуть себе ее сына, гасла с каждым днем. Но сейчас главное узнать, что же рассказал голос по телефону... В ответ на встревоженный вопрос Марсела устало потерла лоб: «Он напился в стельку!» - она перевела обескураженный, но все же живой взгляд на женщину рядом – «Его знакомый бармен отобрал у него колючи от машины.» Нечто подобное она и ожидала услышать. Поэтому ни удивления, ни потрясения не было. Горя – тем более. К чести Маргариты надо сказать, что притворяться и показывать нечто большее, чем легкое огорчение от услышанного, она и не собиралась. И теперь, прикрыв глаза и подперев рукой щеку, что, видимо, долженствовало означить ее переживания, она подняла глаза на почти дочь: «Господи! Армандо совсем плох, я это вижу, Марсела!» - настойчивые глаза буквально впились в глаза собеседницы - «Его сейчас нельзя оставлять одного! Пойми это!»

Есть такие люди, их совсем немало: весь мир может рушиться, могут происходить различные события, меняться города и страны, люди и обстоятельства – а они будут упорно добиваться того, что по их мнению, единственно правильно. Что же тому причиной? Душевная слепота? Неизбывное упорство? Уверенность в собственной правоте, в единственно правильном видении мира – своем? Кто знает, может, они и правы в своем нежелании отказываться от намеченного?... А может, именно они – самые несчастные, ибо не важно, куда именно они упорно стремятся, в прошлое, в настоящее, в будущее – они неизменно стремятся в несбыточное?

Как бы то ни было, в ответ на свое упорство Маргарита явно ждала совсем не той реакции, которая последовала: «Так он и не один! С ним же его друг и сводник Марио Кальдерон!» Волны горького сарказма этих слов грозили залить с головой их обеих. Но нет, на Маргариту это не произвело должного впечатления – и она продолжила все с той же гипнотизирующей силой убеждения, решив во что бы то ни стало добиться от Марселы решимости заставить Армандо вернуться к ней: «Послушай, но ведь вчера вечером он был один!» «Он так хотел!» - горький смешок, вырвавшийся у девушки, поневоле вынудил без пяти минут свекровь ослабить хватку, изменив тактику – теперь в ее голосе звучала только мягкость:

«А ты в этом уверена?» То, что не могло сделать упорство – совершила вот эта завораживающая, убаюкивающая ласковость, этот впущенный в собственную душу червь сомнений, будивший робкую, но такую желанную, надежду «А вдруг...» Нет. Марсела ни в чем не была уверена. И не хотела быть уверенной, совсем не хотела... «Да черт возьми, что происходит?! Совсем сдурел?!» - негодованию Кальдерона не было предела. После слов друга о катании на такси благоразумие и спокойствие, а также все хоть сколько-нибудь беспристрастные доводы покидали его просто с космической скоростью.

«Ты что, вообще не видишь, как Бетти с тобой обошлась?! Да она же наступила на тебя!!!» Слушал ли его Армандо? Или, глядя в одну точку, заставил себя ничего не слышать? Чтобы защитить себя, свою любовь, чтобы защитить ее, любимую... любящую...? «Тебе что, мало того, что она выставила нас обоих полными идиотами перед всем Советом – а потом - ррраз! - и испарилась в неизвестном направлении!!!» - распаляясь все больше, Марио уже не говорил – орал. И это, наконец, надоело его другу.

«Тише ты, Кальдерон! Я уже устал выслушивать от Марселы лекции на тему «Как со мною обошлась Бетти». А теперь и ты туда же?!» - Безучастность позорно сбежала под шквалом раздраженного гнева. Армандо вскочил со все еще своего кресла и впился раскаленными угольями глаз в не менее разъяренного Марио - «Ну нет!!!» «Да!!! Туда же!!! Я готов подписаться под каждым ее словом!!!» - Кальдерону, кажется, окончательно надоело разыгрывать из себя жилетку для поглощенного безутешным горем друга – сколько же можно, в самом деле! – и теперь, наконец, непреодолимая потребность высказать все, что накопилось за эти недели сочувствия и страха сделать другу больнее, чем хотелось, взяли верх над осторожностью и состраданием.

Сейчас каждое слово Марио впечатывал в своего друга с тем большим убеждением, что знал: если что и вернет Армандо к жизни, так только эта вот резкость. Или, что куда вероятнее, уже ничто не способно на это. Но может быть, Армандо все же вспомнит, что он не только любящий Бетти мужчина – но еще и просто мужчина? Может, он все таки возьмет себя в руки раньше, чем сойдет с ума или погибнет? «Да тебя больше волнует продолжение этого твоего любовного романчика с этой уродиной, чем судьба твоей фирмы!» Дикий крик в кои-то веки отпустившего эмоции на свободу Кальдерона произвел на его друга неожиданное впечатление: чем больше разрывался Марио – тем спокойнее и безучастнее снова становился Армандо. Едва дождавшись пока затихнет последний отзвук яростного взрыва Кальдерона, Армандо пожал плечами:

«А что я могу сделать?» Марио поднял на него ошеломленные глаза: он как будто в первый раз за все это время увидел Армандо, настолько невероятно для него было это полное, это ослепляющее его равнодушие к тому, что еще недавно, какие-то считанные недели назад, было центром его мироздания – а теперь осталось где-то на задворках его создания... «Проснись, дружище!» - но он уже и сам окончательно перестал верить, что это когда-нибудь произойдет, разве что случится что-то уж совсем из ряда вон выходящее.

Такое, что лучше бы этому и вовсе не случаться... «Проснись – потому что твоя принцесса, которая лишила тебя покоя, сна, аппетита... отдыхает сейчас неизвестно где, и неизвестно с кем!!!» - издеваясь, он смотрел на раздавленного Армандо, прекрасно сознавая, что своим ядовитым сарказмом заколачивает сейчас гвозди в крышку его, именно ЕГО, гроба, и несмотря на все его горячее желание, чтобы этот гроб стал ЕЕ гробом – этому не суждено случиться. Но все таки остановиться не мог, ибо жила в нем неизбывная надежда, что вдруг сверкнет молния, произойдет чудо – и на него взглянет прежний Армандо, тот, с которым столь много пройдено – и они вместе посмеются над этим нелепым недоразумением, над этим невероятным затмением, имя которому – Любовь. «Очнись, слышишь!!! Пока еще не поздно, очнись!!!»

И Армандо очнулся. Надел очки – и глядя прямо в глаза разъяренному другу, со всей силой слепой своей веры, со всей яростью такой непрошенной и такой невероятно огромной своей любви, со всей страстью проклятого своего одиночества, ответил единственное, что знал, единственное, во что верил так же незыблемо, как в то, что солнце всегда встает на востоке:

«Бетти никогда не предаст меня и не присвоит себе фирму, Кальдерон! Да если бы она этого хотела – она бы никогда не прислала бы к нам Николаса Мора! Нет!» Марио медленно поднялся, не сводя глаз с друга. У него больше не было аргументов. Да если б они и были – он бы не стал их высказывать. Все бесполезно.

Он это понял. И в этой тяжелой, полной оглушающего недоумения, искрящейся непобедимой верой, тишине, тяжелыми каплями упали его тихие слова: «Знаешь, а я ведь завидовал тебе. Мне тоже хотелось полюбить также сильно, как любишь ты. Но теперь... Спаси меня, Господи, от такой любви! Аминь!»